Закончив работу, Бардин вдруг уселся на одну из парт, которыми омоновцы перегородили ворота школьного двора, и заплакал. Он рыдал, размазывая слезы по грязным щекам, рыдал взахлеб, не стесняясь Семенова.

— Пойдем, Семен, — сказал Семенов. — Выспаться надо, завтра нам воевать еще…

— Спасибо, — всхлипнул Бардин. — Спасибо, товарищ старший лейтенант, что имя мое помните.

— А как же, мы ж с тобой почти тезки, — попытался пошутить Семенов.

— Да, тезки… Мамке моей отпишите, мол, служил, воевал достойно. Ей это надо, она в деревне всем письмо покажет, ей тогда сельсовет поможет. Дрова, картошка, комбикорм… Что плакал — не пишите…

— Да ладно тебе, сам напишешь…

— Нет, командир, не напишу. Убьют меня, завтра убьют. Я знаю. Вы жить будете долго, а меня убьют.

Больше Бардин ничего не сказал. Встал, утерся рукавом и пошел в школу спать.

И на самом деле рядовой Семен Васильевич Бардин следующим утром геройски погиб. Правда, ничего героического в его гибели не было: он тащил на чердак патроны к пулемету, когда «духи» ввалили по крыше из базуки.

Бардина придавило лестничным перекрытием, и последнее, что Семенов помнит, — его широко открытые голубые глаза. Нереально голубые…

Семенов проснулся от писка будильника. Отечественное изобретение — конверсионная техника: пищит тихо, но ужасно противно. До блевотины противно, как комар над ухом. Хрен проспишь! Да еще сон этот… Семенов вообще-то мало видел снов, но если ему что-то и снилось в последнее время, так именно эти голубые глаза Бардина. И еще Гурам. Да, наверное, именно из-за Гурама Семенов так кричал во сне. Гурама он не забудет никогда…

Можно сказать, что им — разведвзводу ОМОНа — еще повезло. Вместе с отрядом местной милиции по наводке они проводили зачистку в крохотном горном селе. Таких сел Семенов в жизни еще не видел, деревушка — как на картинке: на фоне величественных гор в тумане, домики беленькие, маленькие, речушка прозрачная журчит.