Зимой этого года и в начале весны 1891-го газеты писали о том, что Холмс приглашен французским правительством по чрезвычайно важному делу, и из полученных от него двух писем -из Нарбонна и Нима -- я заключил, что, по-видимому, его пребывание во Франции сильно затянется. Поэтому я был несколько удивлен, когда вечером 24 апреля он внезапно появился у меня в кабинете. Мне сразу бросилось в глаза, что он еще более бледен и худ, чем обычно.

-- Да, я порядком истощил свои силы, -- сказал он, отвечая скорее на мой взгляд, чем на слова. -- В последнее время мне приходилось трудновато... Что, если я закрою ставни?

Комната была освещена только настольной лампой, при которой я обычно читал. Осторожно двигаясь вдоль стены, Холмс обошел всю комнату, захлопывая ставни и тщательно замыкая их засовами.

-- Вы чего-нибудь боитесь? -- спросил я.

-- Да, боюсь.

-- Чего же?

-- Духового ружья.

-- Дорогой мой Холмс, что вы хотите этим сказать?

-- Мне кажется, Уотсон, вы достаточно хорошо меня знаете, и вам известно, что я не робкого десятка. Однако не считаться с угрожающей тебе опасностью -- это скорее глупость, чем храбрость. Дайте мне, пожалуйста, спичку.

Он закурил папиросу, и, казалось, табачный дым благотворно подействовал на него.

-- Во-первых, я должен извиниться за свой поздний визит, -- сказал он. -- И, кроме того, мне придется попросить у вас позволения совершить второй бесцеремонный поступок -- перелезть через заднюю стену вашего сада, ибо я намерен уйти от вас именно таким путем.

-- Но что все это значит? -- спросил я.

Он протянул руку ближе к лампе, и я увидел, что суставы двух его пальцев изранены и в крови.

-- Как видите, это не совсем пустяки, -- сказал он с улыбкой. -- Пожалуй, этак можно потерять и всю руку. А где миссис Уотсон? Дома?

-- Нет, она уехала погостить к знакомым.

-- Ага! Так, значит, вы один?