Два года спустя корова Лалка из Змеицы побила рекорд Рашки. На торжестве по этому случаю я был очень язвителен и с затаенным злорадством поглядывал на опечаленное лицо Мессалины-Лорелеи. Так ей и надо! За целых два года она ведь ни намеком, ни даже взглядом не дала мне понять, что одобряет мои чувства, и вот теперь судьба наказала ее — жестоко, но справедливо: лавровый венец первенства будет украшать отныне рога Лалки, а ее Рашка, вчерашняя чемпионка, переходит в категорию отстающих. Какой стыд, какой срам! Воодушевленный небывалыми надоями Лалки, я не скупился на похвалы ей, а относительно Рашки высказывался довольно пессимистически. Заявил, например, поглядывая при этом украдкой на Балабаницу, лицо которой пылало то ли от стыда, то ли от негодования, что Рашкино достижение ничто по сравнению с нынешним рекордом Лалки…

Вы представляете себе? Заявить, будто целое ведро молока — это ничто! Да, так вот бывает, когда новые достижения кружат вам голову, словно только что забродившее вино, и ошарашивают вас. Прежние рекорды, от которых у вас еще недавно дух захватывало, вдруг становятся пустячными, словно безнадежно обесцененные при инфляции деньги. Фокус-мокус — и лощеная сотенная ассигнация превращается в жалкий медный грош, в ничто.

Такое же значение «медного гроша» приобрела для меня и Момчиловская история после того дня, когда в нашей лаборатории была совершена ужасная кража. «Ужасная» — это самое мягкое, самое невинное определение такого происшествия. Из нашей лаборатории выкрали склянку с вирусом, способным вызвать страшную эпидемию болезни, еще неизвестной миру, — выкрали каким-то таинственным, совершенно фантастическим образом.

Нет, не стоит преуменьшать значение старой Момчиловской истории — она и теперь представляется мне такой же дьявольской и кошмарной, как и прежде.