— Как это "не хочу"? Кажется, тут кто-то забыл, что бывает с маленькими девочками-грязнулями? — женщина, которой боги дали лишь сыновей, в то время как она страстно мечтала о дочери, всегда была готова подыграть этой славной малышке. — Их забирает ветер в хрустальный замок матушки-Метелицы и злющие-презлющие тетки-морозихи…
— Щиплют их и щекочут! — взвизгнув, она запрыгала на месте, хохоча.
— Все, хватит! Угомонись же! Вот, чуть воду не расплескала, негодница! — она продолжала что-то говорить, умывая девочку, причесывая, одевая, а та, нахохлившись воробьем, лишь упрямо молчала.
Но это была игра, не более того. Мати любила Лину. И не только потому, что та была с ней особенно добра. Просто одно дело караванщица, жена одного из помощников отца, и совсем другое — служанка-рабыня, купленная в одном из городов по пути.
Вот уж кого девочка терпеть не могла, так это чужачек. Они вечно ныли, жаловались на свою судьбу, рассказывая лишь о том, как им хорошо жилось раньше в тепле города. Мати слышала, как торговцы порою называли их неблагодарными лентяйками, которые спят и видят, как бы сбежать из каравана. Правда, когда она сама сказала какой-то рабыне нечто подобное, отец, узнав, жутко отругал ее и даже наказал, заставив убираться в повозке и вытрясать одеяла.
— Вот и все, — справившись с петлями на шубке девочки, женщина подтолкнула ее в сторону полога. — Давай-ка, ступай, погуляй. А я пока тут приберусь.
Нахлобучив шапку и надев пушистые рукавички, Мати вылезла из неторопливо ехавшей повозке.
Снег лениво похрустывал под полозьями, шуршал под ногами. Сугробы стояли — ого-го! — впрочем, их нечего было бояться: девочка знала, что прикрепленные к валенкам снегоступы удержат ее на снегу, сколь бы глубок он ни был.
Мати огляделась, по лицам людей, по спокойно бредшим оленям, не понукаемым возницами, — всем тем мельчайшим деталям, которые знакомы любому караванщику с раннего детства, понимая, что все уже знают о близости города и не спешат к нему лишь потому, что стремятся растянуть столь сладостный и долгожданный миг встречи.