Мужчины принимаются дубасить кулаками по цинковой стойке, служанка спасает скачущие стаканы, все кричат: «Гу-у-у» — и хлопают в такт руками. А сидящие в трактире женщины, круглолицые пьянчужки вроде Солдатки, притопывают, пытаясь изобразить какой-то танец. Пину кровь бросается в голову; он сжимает зубы от ярости, но прокрикивает слова похабной песенки до тех пор, пока у него не перехватывает дыхание:
— «Я поглажу носик ей — говорит: вот дуралей, ниже, ниже поскорей».
И все подпевают, отбивая ритм приплясывающей Солдатке.
— «Коли любишь, дорогой, дальше руку запусти».
В тот день немецкий матрос пришел в скверном расположении духа. Гамбург, его родной город, ежедневно сжирали бомбежки, и он каждый день ждал вестей о жене и о детях. Он был наделен пылким темпераментом, этот немец, темпераментом южанина, необычным для человека с берегов Северного моря. Он набил свой дом детишками и теперь, заброшенный войной далеко от родных, пытался спустить распирающее его человеческое тепло, привязываясь к потаскухам оккупированных немцами стран.
— Никаких сигареты не иметь, — говорит он Пину, который встречает его обычным: «Guten Tag».
Пин начинает ему ехидно подмигивать.
— Что, камерата 1, опять стосковался по нашим местам?
1 Обращение, принятое в итальянской фашистской партии. — Здесь и далее примечания переводчиков.
Немец тоже подмигивает Пину; он ничего не понимает.
— Не зашел ли ты, случаем, навестить мою сестру? — небрежно бросает Пин.
— Сестра дома нет? — спрашивает немец.
— Неужели ты ничего не слыхал? — Пин строит постную поповскую физиономию. — Не знаешь, что ее, бедняжку, забрали в больницу? Дурная болезнь, но теперь ее вроде вылечивают. Если только болезнь не запущена. Конечно, она ее не вчера подхватила… Подумать только — в больнице! Бедняжка!