Последний заказ, рыбу под белым соусом для немолодой элегантной дамы, явно не представляющей, как используются кастрюли со сковородками и что такое "домашняя кухня", Янош отвозила уже ближе к ночи и возвращалась далеко затемно. Кратчайший обратный путь пролегал вдоль стены вокруг одиннадцатого квартала. Фонари почему-то не горели, но со стороны заброшенной стройки несло дымом - грязным, химическим, какой бывает от горящей резины. А еще - сквозь далекий шум волн, сквозь тяжелое, ритмичное тумм-тумм-тумм с прибрежных дискотек и слитный городской шум пробивался еле слышно монотонный шепот. Навязчивый, неприятный, похожий на жаркое дыхание огромного зверя, обнюхивающего затылок жертвы. Янош казалось, что шепот звучит где-то под черепной коробкой, но это совершенно точно не было телепатией. Поначалу сливавшийся в неразличимый шелест, постепенно он стал распадаться на отдельные слова. Слова цеплялись друг за друга, сплетались в предложения, все более и более осмысленные. И потом Янош внезапно поймала себя на том, что подпевает незамысловатой, но жуткой песенке.

   Кто сидит под старой вишней,

   Напевает еле слышно,

   Косы девочке плетёт?

   Папу волны в море смыли,

   Мама крепко спит в могиле,

   И над ней сосна растёт.

   Чьи же пальцы невзначай

   Вдруг касаются плеча?

   ...Холодная и твердая, как изо льда вырезанная, рука не "коснулась невзначай" - по-хозяйски легла на уязвимое место между шеей и плечом. Инстинкты швырнули Янош в сторону, спиной к шестиметровой стене, шершавой и безжалостно-жесткой. Дернулась верхняя губа, обнажая в оскале белые, ровные зубы с лишь слегка выступающими клыками. Сумрак стал вдруг прозрачным, как будто кто-то включил огромные дневные лампы.