— Слава богу, — тихо сказал сержант, — «Сендера»…

Чуть позже выяснилось, что радовался сержант рановато, а полковник оказался пророком. После того, как партизаны весьма грубо обыскали пленников и, разрешив им повернуться лицом к лесу, принялись потрошить содержимое их сумок и багажника джипа, из зеленой стены вышли еще двое. Ну, один был явно командир — команданте — хоть и в той же пятнистой униформе и в той же кубинской шапочке, но борода погуще, сигара потолще, револьвер в кобуре на боку какой-то уж больно здоровый — «магнум» что ли? — а на брюхе болтаются бинокль и мегафон. Но вот второй…

Увидев его, Такэда мысленно застонал: «о нет! только не это!..» Но это был именно он. Перегрин понял, что этот человек — его судьба, его рок, злой гений и личный даймоний…

Мулат мгновенно вычислил этнографа среди пленных и направился именно к нему. Подошел вплотную, мельком окинул взглядом остальных, слегка задержавшись на полковнике и капитане, после чего принялся спокойно, как бы изучая и оценивая, разглядывать Такэду. Этнограф почувствовал, как у него все внутренности стянулись в тугой узел. У Гектора Пончиа радужки глаз в силу каких-то причин обесцветились и почти сливались с белками, а зрачки были суженные — с булавочную головку. Он выглядел персонажем низкобюджетного фильма ужасов.

Наконец, видимо удовлетворенный осмотром, он оскалился в ухмылке, от которой у Такэды все внутри заледенело, и обернувшись к полевому командиру сказал:

— Хорошо, Эдериго, босс будет доволен. Это немного смягчит горечь его утраты. Грузитесь и поехали.

И через несколько минут Такэда, все в той же компании и в том же джипе, ехал в неизвестном направлении. Только теперь все они были связаны и без оружия, а джип спереди и сзади сопровождали два открытых бронетранспортера советского производства, битком набитые веселыми, жизнерадостными партизанами. Такэда, однако, успел заметить, еще до отправления, что когда к партизанам приближался мулат, всякое веселье тут же исчезало, сменяясь настороженным молчанием.