Я настороженно огляделся. Никто не хихикал, никто зубы не скалил, никто пальцем в меня не тыкал. Выходит, не было никакого розыгрыша. Я вздохнул свободнее.

— Стакан примешь? — спросил Колян.

— Приму. Мог бы и не спрашивать.

— О'кей. Две штуки гони.

— Да отдам я, ты ж меня знаешь. Сначала налей.

— Как скажешь, Васек. Ты ж меня тоже знаешь, я никогда жмотом не был. На, держи.

И он протянул мне до краев наполненный граненый стакан.

— Ну, будь, — толкнул я краткую речь и осушил посудину до дна.

— Вот это по-нашему, — одобрил Колян. — Кремень ты, Васька, душой и телом преданный нашему общему делу. Горжусь я тобой, это я тебе как бригадир заявляю.

— Да и ты мужик что надо, — разомлев, сказал я и захрумкал соленым огурчиком. На душе полегчало. Теперь-то я был в своей тарелке, в родной, так сказать, стихии.

— Эй, Григорич! — крикнул Колян. — Сгоняй-ка еще за парой.

— Бабки гони, — отозвался Григорич, потомственный пролетарий в шестом колене. — Без бабок не пойду.

— А без бабок тебе никто и не даст. — Колян повернулся ко мне. — Составишь компанию, а, Василь Петрович?

— Как не составить, составлю, — кивнул я.

В голове у меня уже изрядно шумело.

— Вот за что я тебя люблю, Васька, так это за твою отзывчивость. — Колян так растрогался, что даже слезу пустил. — С тебя еще пару штук, всего четыре.

Я положил на стол пятерку.

— Сдачи не надо.

Словно из-под земли выросший Григорич тут же смахнул пятерку себе в карман. Колян добавил еще три штуки, и потомственный гонец помчался в ближайший магазин.

Вернулся он через семь минут и тут же грохнул на стол два пузыря «Московской».

— Молоток, Григорич, свое дело знаешь. Закусон взял?

— Обижаешь, начальник. — Григорич выложил на стол шмоток колбасы и полбуханки черного хлеба.

— Порядок, — одобрил бригадир. — Ну-с, господа, вздрогнули. За нас.