Нет, ничего не произошло. Ровным счетом ничего. И в записке тоже не было никаких особых признаний. Всего лишь две формулы светской вежливости. Но каждое слово, выведенное неустойчивым почерком Овель, каждый ее жест во время их бессмысленной болтовни в публичных садах, говорили арруму: «Я хочу тебя, человек с льняными волосами; хочу алчно, бесстыдно и неутолимо».

Тогда Эгин не посмел даже коснуться подола платья госпожи Овель краем своего плаща. Не посмел даже улыбнуться ей так, как мужчины улыбаются женщинам. Не набрался самоубийственной смелости попросить у нее что-то на память. Платочек, веер или еще какую-нибудь ерунду. Но, покидая госпожу Овель исс Тамай, продолжившую любование лебедями в публичных садах, Эгин чувствовал себя так, как, верно, чувствует себя человек, свершивший Крайнее Обращение.

Он чувствовал себя прелюбодеем. Преступником. Обреченным. И даже ссылка казалась ему теперь лучшим исходом. Ибо водить шашни с женой гнорра Свода Равновесия – это все равно что пытаться печь кренделя в священном огне Жерла Серебряной Чистоты.

Между тем, гнорр требовал от Эгина служебного рвения.

Во-первых, Эгин должен был установить, кто убил рах-саванна и расправиться с убийцей по всей строгости варанских законов, но с учетом местных предпочтений. Последнее значило, что Эгин может казнить виновного через отсечение головы, если тот окажется благородным, через удушение, если тот окажется выходцем из среднего сословия, или же через голодную яму, если тот окажется кем угодно еще. Но, с другой стороны, чтобы кара не казалась легкой, а назидательность – неполной, Эгин мог, например, устроить местному люду потеху в соответствии с устоявшимися вкусами. Например, привязать убийцу за руки и за ноги к норовистым коням и поддать им по бокам плетью.