…Да, он опоздал. Вчера, сразу же после того, что случилось, он поступил правильно. Тогда уже все было ясно, и Юрий, первым делом убедившись, что за ним еще не идут, позвонил из автомата на улице Герцена Терапевту. Он уже не помнил, что говорил, но Терапевт сообразил все сразу и велел ему немедленно, не теряя ни секунды, ехать к центральному входу в ЦПКО. И вот тогда Юрий ошибся, и ошибка оказалась непоправимой. Он начал что-то говорить Терапевту о бумагах, которые надо еще раз пересмотреть, о том, что позвонит ему вечером, в крайнем случае – утром. Насчет бумаг он сказал неправду. Вернее, не совсем правду. Конечно, все, что касалось его книги, было давно уничтожено и передано по назначению, но на столе оставалось еще несколько папок с совершенно ненужным хламом – какие-то выписки еще студенческих времен, черновики того, что он писал, работая в Институте Народов Востока, и кое-что, собранное по просьбе самого Терапевта. В отдельной папке лежала его незаконченная старая рукопись. И все это надо было просмотреть еще раз, а лучше – уничтожить вместе с дюжиной чьих-то писем, все еще хранившихся в маленькой коробке из-под папиросных гильз. Да, это была правда, но вовсе не эти, в общем безопасные, бумаги заставили Юрия пренебречь приказом. Он солгал Терапевту – в первый и, вероятно, в последний раз в жизни. Просто этим вечером они должны были встретиться с Никой, и самое страшное, что Ника должна была прийти к нему – в его уже обреченный на запустение флигель. Конечно, еще все можно было исправить. Следовало лишь набрать ее номер, не смущаясь тем, что к телефону могла подойти прислуга или даже муж, – и все отменить. Но это значило, что, скорее всего, им больше не придется увидеться. По крайней мере, в этом страшном и бессмысленном мире… И он не позвонил – ни Терапевту, ни ей…