Юрий медленно шел по переулку, и страх, казалось, покидал его, оставаясь позади, на людной улице. Собственно, чего бояться? Еще много лет назад, после первого ареста весной двадцать седьмого, он понял, что такие, как он, «бывшие», не выживут в отечестве мирового пролетариата. Что ни ему, ни его друзьям не простят их отцов и братьев, защищавших Родину на фронтах мировой и гражданской. А четыре года назад, летом 33-го, когда он написал первые строчки будущей книги, Юрий ясно понял, что пути назад уже нет и он стал попросту смертником. То, что он делал, отрезало всякий путь к отступлению. Помнится, Терапевт, с которым они познакомились как раз накануне, спросил его об этом – осторожно, словно разговаривал не с подпольщиком, а действительно с тяжелобольным. И Юрий ответил ему, что все понимает, но не боится.

Конечно, это была неправда: Орловский боялся, боялся всегда, с того самого момента, когда понял, что он может – вернее, что он должен написать. Но тогда страх был абстрактным, далеким. А когда книга была наконец написана и он передал последнюю главу Терапевту – и особенно через месяц, когда тот сообщил, что рукопись уже за границей, – страх совсем отпустил. Дело сделано, и казалось, что все остальное уже не опасно. Помнится, тогда он сравнивал себя с теми, кому завидовал в детстве – братом и его сверстниками, атаковавшими красные редуты под Екатеринодаром и Орлом. Свое сражение он выиграл – и теперь смерть уже не страшна. По крайней мере, так ему казалось – до сегодняшнего утра…

На ступеньках у входа в храм, где когда-то непременно сидели несколько старушек-нищенок, просивших Христа ради, теперь было пусто. С нищенством боролись – Юрий вспомнил статью товарища Кагановича о борьбе с этим пережитком прошлого. И вот старушек не стало, и у входа в церковь как-то непривычно пусто. Дверь приоткрыта. Юрий мельком взглянул на часы – до службы еще далеко. Он машинально, вспомнив детство, перекрестился на икону над входом, помедлил секунду, а затем, неожиданно для самого себя, шагнул на старые потертые ступени…