Наконец, когда провели его пробу, он с пылом и страстностью заявил аудитории, что русское правительство – это самая ужасная империя, которую когда-либо знал мир. На этот раз русские сумели удержать власть – нет внешнего мира, откуда могут прийти варвары. Прибегнув к соблазну, они заставили самый свободный народ в мире полюбить рабство. Слова шли от сердца – он презирал русских и дорожил воспоминаниями о том, что некогда, пусть очень давно, в Америке были свобода, закон и даже какая-никакая, но справедливость.

Прокурор вернулся в комнату с мертвенно-бледным лицом.

– Ублюдок, – выдохнул он.

– О-о. Вы хотите сказать, на этот раз попалась честная публика.

– Сто верноподданнически настроенных граждан. И вы разложили всех, кроме трех.

– Разложил?!

– Убедили их.

Наступило молчание. Прокурор уткнулся лицом в ладони.

– Вы потеряли работу? – спросил Джерри.

– Разумеется.

– Мне жаль. Вы хорошо ее выполняли.

Прокурор посмотрел на него с отвращением.

– На этой работе еще никто не срывался. А мне никогда не приходилось умерщвлять дважды. Вы же умерли с десяток раз, Кроув. Вы привыкли к смерти.

– Я этого не хотел.

– Как вам это удалось?

– Не знаю.

– И что вы за животное, Кроув? Неужто вы не можете придумать какую-нибудь ложь и поверить в нее?

Кроув усмехнулся. В былые дни в данной ситуации он бы громко рассмеялся. Неважно, привык он к смерти или нет, но у него остались шрамы, и ему уже никогда громко не рассмеяться.

– Такая уж у меня была работа. Как драматурга. Волевое временное прекращение неверия.

Дверь отворилась, вошел весьма важный с виду человек в военной форме, увешанный медалями. За ним четыре солдата. Прокурор вздохнул и встал.

– До свиданья, Кроув.

– До свиданья, – попрощался Джерри.

– Вы очень сильный человек.

– Вы тоже, – сказал Джерри.