Пинки Бертон никак не мог успокоиться. Мальчишки из дома напротив не имели никакого права обзывать его такими словами. Они всего лишь прыщавые оболтусы, молокососы. Пинки и сам не понимал, зачем он старался проявлять дружелюбие к младшему из них — тому, у которого длинные золотые кудри. Золотые — если потрудится Вымыть свои непокорные космы. Старшие братья и их папаша не вызывали у Пинки никакого интереса. Отец? Боже правый, надо ли удивляться, что при таком отце, как этот неотесанный верзила, мальчишки выросли никудышными? Не мудрено, что жена этого скота давно сбежала. Она явно их всех не выносила.

Когда-то это была прекрасная, респектабельная улица — пока сюда не понаехали все эти подонки. Он еще помнил времена, когда надо было обладать изрядным состоянием, чтобы здесь поселиться, и каждая семья по соседству была достойна уважения. А эти два беспризорника определенно его не уважают. Какая чушь — предположить, что он стал бы терять время на то, чтобы за ними подсматривать! Иногда он, может быть, и наблюдал, как они, раздевшись до пояса, возятся с мотоциклом старшего брата. Ну и что из того? Его интересует техника — всегда интересовала, еще со времен службы в ВВС. Поначалу младший был не таким уж плохим — с ним, по крайней мере, можно было поговорить, но второй, вечно ухмыляющийся щенок, явно повлиял на своего брата. Как они смеют думать... только потому, что человек... как же они все-таки об этом догадались?

Пинки заворочался в постели и укрылся с головой. Улица стала просто омерзительной. Никогда такого не было. Уродливые новомодные коробки они называют теперь особняками, а огромные старые дома ветшают, и никому нет дела, что скоро они совсем развалятся.