Вот на краю деревни длинный, низкий, крытый дерном сарай, и даже на расстоянии я ощутила резкий больной запах множества человечьих тел. Да их там целая толпа, их там не меньше полусотни, как телят в коровнике, как кур в курятнике, как селедок в бочке… Ишь ты, малыш Иери знает, где искать!

Отпущенной тетивой взвизгнул ветер — затрещали деревья, и море взревело внизу, и рваные лоскуты дерна полетели с крыши, открывая ничем не защищенный пролом внутрь, из которого желтоватым гноем потек слабенький свет. И я метнулась туда, опережая всех, спрыгнула в дыру на земляной пол, и взмах моих крыльев заставил огни в плошках испуганно присесть.

Вскрик, стоны, бормотание, надсадный задыхающийся кашель. Горячий запах болезни и боли, запах слабости.

Вдоль стен — рядами, будто рыбины на прилавке — лежащие тела, головами к стене, ногами к узкому проходу посередине, на одеялах, на соломе, просто на земле… Напротив меня, в торце сарая, запертая на засов дверь и начертанный на ней углем охранный знак. Две железные жаровни на треногах — у дверей и в противоположном конце.

Больница?

Или… военный госпиталь?

Мутные от жара глаза раненого глядели на меня снизу, с серого как пепел лица, из-под повязки, перетягивающей лоб.

— Ааааа… — сказал раненый. — Аааа…

— Воды! — сказал его сосед, а за спиной у меня кто-то заплакал.

Я постояла перед тем, кто просил воды, послушала его лепет и наступила ему на грудь.

Через дыру в кровле полезло что-то черное, кроме одной главной пасти у него было еще четыре поменьше — на груди вместо сосков, на животе и в паху, и все они изрыгали красноватый дым, и во всех алыми лоскутами болтались языки.

Я присела на корточки, всматриваясь в лицо своей жертвы. Он стонал, возил головой по тряпкам, а грудь его ходила ходуном и скрипела как старый корабль. Хм, недолго тебе скрипеть осталось, смертный. С моей помощью, или без — до утра ты не дотянешь.