— В комнате для приемов. Просила прощения за то, что обеспокоила нас. — Брат Олаф наклонил голову, хотя выражение его лица свидетельствовало скорее о раздражении, нежели о смирении. — Я даже не взглянул на нее, но сразу узнал.

— Господь воздаст тебе за твое целомудрие, — отстраненно пробормотал брат Гизельберт. — Я должен ее увидеть.

— Брат Хагенрих не одобрит этого. Тебе придется сознаться на исповеди в грехе непослушания. — Брат Олаф нахмурился, старательно оправляя свою сутану, ибо ветер, дувший от моря, крепчал.

— Я должен, — повторил брат Гизельберт и решительно зашагал к сторожке.

В приемной комнате горела одна коптилка, освещавшая красочное изображение Христа в пышных византийских одеждах. Раны на руках и ногах Спасителя источали сияние, изрядно, впрочем, поблекшее от постоянного чада.

Ранегунда, закутанная в длинную накидку цвета сосновой хвои, стояла перед изображением на коленях, но тут же поднялась на ноги, положив руку на эфес поясного кинжала.

— Храни Господь тебя от всех бед, Гизельберт, — сказала она, приподнимая в знак уважения край своего одеяния.

Ее грубо стачанные, но добротные сапоги доходили до икр. Брат и сестра были удивительно схожи — оба высокие, мускулистые, сероглазые, — но в облике Ранегунды к ее двадцати пяти уже стали проступать первые признаки зрелости, каких еще не имелось в чертах Гизельберта.

— Храни тебя Христос, Ранегунда, — откликнулся он, глядя в сторону из нежелания принимать почести, не соответствующие его теперешнему положению. — Ты приехала раньше, чем следует.

— Знаю. И уже извинилась за неожиданное вторжение. Но возникли два обстоятельства — и вот я здесь. — Глаза Ранегунды неотрывно следили за братом. Тот молчал, и она решилась продолжить: — Король Оттон известил нас, что в этот раз не пришлет к нам солдат. У него нет сейчас лишних людей, и не будет… какое-то время. Я захватила письмо. Хочешь, прочту? — Она указала на поясную суму с пристегнутыми к ней ключами.