— Ле-еш!

— А?

— Свету видел?

— Да!

— Ну и как?

— Я ебу бабу-Ягу!

— Ей на одиннадцатое отложили.

— Ясно.

Голос конвойного:

— Кончай базарить!

— Света-а! Св-е-ет!! Свети-ик!!! Света-а, радость моя!!

Гробовое молчание.

— Наверное, на бабу-Ягу обиделась…

Какое-то шевеление у двери. Долго рассматривают меня в глазок, потом один шепчет другому: «Что-то пишет». Не заинтересовались бы, что именно! Боже упаси! Сразу же изымут! Отметут.

— Све-ет!

— А?

— Тебе сколько дали?

— Десять!

— Мне тоже десять, но я уже скоро выхожу.

— Везет!

— Чего «везет», я здесь уже третий раз сижу, Всю зиму, блядь, здесь отсидел!

— Ну, ты мужчина, тебе проще! А мне каково?

— Да, тебе сложно!

— Да-а-а уж!!!

— Не застуди там чего!

— Да я за эти два дня себе уже все, что можно, застудила.

Вода тут, кстати, из крана льется совершенно ледяная. Аж руки сводит.

— Све-ет!!

— Да не ори ты там!

— Све-етка!

— Попозже поговорим.

— Чего ты делаешь там?

Молчание.

— Све-ет! Что ты там делаешь?

Молчание.

Пересменка. Старшой заходит в камеру. Веселый, в прекрасном настроении.

— Жалобы есть?

— Крысы по камере бегают.

— Ну, против крыс я сделать ничего не могу!

— Так они уже по мне бегают!

— Ну, отбивайся чем-нибудь от них, рычи!

— На кого?

Смех.