В "Катманду" он не остался, потому что понял: осуществить задуманное здесь не сможет. Слишком шумно, слишком весело, слишком много молодых, красивых женских лиц. Хотя место непрекращающейся тусовки, куда съезжались отдыхающие со всего бывшего СССР, замечательно подходило для реализации плана. Тысячи людей — это как раз то, что было ему нужно. Но не судьба…

Деньги, вырученные от продажи однокомнатной квартиры, улетали с пугающей быстротой. Но с другой стороны он впервые за тридцатитрехлетнюю жизнь почувствовал опьяняющую легкость в отношениях с окружающим миром. Не было теперь над ним начальства и педантичных сослуживцев. Не было самой работы с ее невозможным режимом и растаявшими в прошлом перспективами. Никто не давил на психику из-за срывающегося графика, неработающего оборудования, не требовали на ковер за реальные и мнимые грехи. Секса последний месяц он не хотел совсем, что тоже было немаловажно. Не нужно думать о будущем, знакомиться и флиртовать с женщинами, затаскивать их в постель, ездить со знакомыми по выходным на рыбалку-шашлыки. Не надо было пить со всеми водку. Отпала необходимость в ежедневной готовке, в уборке квартиры и стирке белья. Он всю жизнь терпеть не мог расстилать-собирать свою постель. Получал мелочное удовлетворение от того, что теперь вокруг, в ожидании щедрых чаевых, постоянно крутился штат гостиничной и ресторанной обслуги. Вся эта суета тоже отвлекала…

Временами ему становилось страшно, казалось, что поторопился и все еще можно исправить. Попробовать вернуться назад, к обычной жизни. Конечно, она уже не будет такой, как раньше, но все же можно попытаться. Например, уехать в другой город или страну. На какое-то время денег хватит, а потом… Ведь живут же бомжи, в конце концов? Но голос в голове тут же убедительно отвечал, что деньги быстро закончатся, начальство его отыщет и мягко говоря, "накажет". Впрочем, это его волновало меньше всего. Главным было другое… Главным было то, что шампанское скоро перестанет растворять в себе душевную боль, и он останется с ней один на один. С болью и бессильной ненавистью, клеточку за клеточкой выжигавшей ему мозг последние пол года, превративших сердце в тлеющую головешку. И он знал, что тогда, наедине с самим собой, все равно не выдержит. Продлевать агонию было бессмысленно.