Межевой камень, отмечавший территорию университета, был уже хорошо виден. Но толпа, как на грех, стояла стеной: не протолкнешься. Петера влекло куда-то в сторону. Еще немного, и людской водоворот окончательно закружит, завертит, опрокинет на брусчатку и втопчет в булыжник сотнями равнодушных ног. В отчаянии Сьлядек рванулся, заработал локтями. Камень начал медленно приближаться. Вокруг по-прежнему гомонило, ахало и сладко ужасалось толпище:

– Слыхали? В округе пастор Штифель снова объявился.

– Тоже математик?

– Он самый! По деревням ходит. Мол, последние дни наступают.

– Крестьяне имущество за бесценок распродают – все одно пропадать…

– Ну и?..

– Ну и пропивают, ясное дело!

– Говорят, в снежной Московии кюре Аввакум, божий человек, с епископом Спиридоном Потемкиным точный час вычислили. Когда, значит, накроемся…

– Да у них годы не по-нашему считают!

– Вот именно! Если и у московитян сошлось, тогда ой…

– Вчера шотландец Непер, логарифмист, народ стращал… линейкой махал…

– И его коллега Штофлер из Тюбингема подтверждает…

Ни жив ни мертв от этих ужасов, а больше – от немилосердной давки, Петер выскользнул из тисков толпы. Затравленно прижался спиной к межевому камню. В университетской ограде помимо запертых ворот наличествовала отдельная калитка, за которой маячил бдительный сторож: детина грандиозной ширины. Интересно, а сам-то он в калитку протиснуться сможет? Разве что боком… Видать, нарочно подобрали: встанет в проходе – тараном не сдвинешь.

Петера настойчиво потянули за рукав. Бродяга дернулся, но тут же вздохнул с облегчением: рядом обнаружился мирный на вид авраамит. В черных, длиннополых одеждах он напоминал печального грача. Хотя, заметим, печаль на этот раз оказалась светла: лицо сына Сиона лучилось счастьем самой высшей пробы. Сьлядек невольно улыбнулся в ответ. Наконец-то перед ним оказался человек, который не пророчит себе и окружающим сто сорок восемь тысяч бед и несчастий, а просто радуется жизни.