– А ч-что… вы?

– Мы будем переправляться. На правый берег. Сейчас. Здесь.

– Но п-почему здесь? П-по моим расчетам… в десяти километрах от нас… должна быть п-переправа! Мост… л-лодки…

– Ты на этой переправе был? – зло поинтересовался Хорнхель.

– Нет.

– Я был. Там конец. Просто конец всему.

– В с-смысле?

– Катастрофа.

– Д-давно уже катастрофа, – пожал плечами Ганс.

– Там, – Клаус махнул рукой в сторону, откуда слышалось удаленное уханье и грохотанье и его складное лицо на мгновение изуродовала истерическая гримаска. – Там… В общем, туда я больше не пойду.

– Я тоже, – хрипло поддакнул Глоссер.

– Обойдемся без них. Поплывем сами, – подытожил Хорнхель.

– Н-не надо… п-плыть. Вода холодная. Оч-чень, – сказал Ганс. Он попытался вложить в эти слова всю силу своего убеждения, хотя и знал, что вкладывать ему особо нечего.

– Ты что, совсем дурак? Мы поплывем на лодке! – вспылил Клаус, заикание Ганса его раздражало.

– И г-где ваша лодка?

– Мы ее сделаем. Сейчас. Для четверых мужиков это не задача! – убежденно сказал Глоссер.

– Н-на меня н-не рассчитывайте…

– Не дури. Иваны пленных не берут.

– Т-так даже лучше.

Оказалось, они еще с вечера, когда погибла под бомбежкой их санитарная автоколонна, решили выдолбить лодку из ствола дуба.

Такую лодку – она называлась пирогой – Клаус видел однажды в английском музее, в той части экспозиции, где над саблезубыми ожерельями скрещивались с бивнями мамонтов каменные топоры и палки-копалки. Там, возле намалеванного косматого костра, хлопотали хозяева этой щербатой громадины – восковые фигуры бровастых, похожих на горилл, первомужчин и первоженщин, мало общего имевших с благолепными Адамом и Евой с церковных росписей.

У Хорнхеля имелся отличный топор.