И потому-то я время от времени резко вставал и говорил:

- На этот раз достаточно!

Абва не спорил, отводил глаза. Я уходил, командовал и принимал подчиненных с докладами. Мы шли невдалеке от берега. На берегу мы покупали хлеб. Да, покупали! Хотя, конечно, можно было просто брать, но, во-первых, мы шли еще мимо подвластных нам и, следовательно, союзных нам берегов, а во-вторых, у меня был свой, особый расчет на будущее - и поэтому я приказал не скупиться. И нам давали дважды, трижды пропеченный хлеб. А от сигнальщиков я получал депеши. Потом, когда мы дошли до чуждых берегов, я начал расставлять на них свои сигнальные посты - и снова получал и отправлял депеши.

А тех, кого еще весной расставил Полиевкт, уже и в помине не было. Их кто-то снял. Возможно, скоро снимут и моих...

Ну а пока мы шли вдоль берега. Гликериус учил меня, закладывал в меня все новые и новые варварские слова - и улыбался. Я перед ним робел. Я его ненавидел. И он, я думаю, об этом знал, ибо он, как мне уже тогда казалось, умел читать чужие мысли. И, возможно, я бы давно уже приказал выбросить его за борт... но каждый раз останавливал себя, убеждая, что если обуздать его и сделать своим послушным орудием, то...

Нет! И еще раз нет! Я просто думал об одном: как только Тонкорукий умрет, абва сразу же оповестит меня об этом. Он сам мне это обещал, лишь только мы отчалили от Наиполя. Он так сказал:

- Наш повелитель очень плох. Боюсь, он долго не протянет.

Я, побелев, спросил:

- И что тогда?

- Тогда, - сказал Гликериус, - я тотчас упрежу тебя.

Да вот не упреждает и не упреждает! Сперва остались позади берега подвластные, потом мы миновали чуждые, пустые, а вот уже и подошли к Дикой Реке...