У меня сдали нервы, и я растолкала Волчару.

— Да придут, куда они денутся, — равнодушно зевнул он. — Пусть повеселятся ребята… Или вот что, сходи-ка за ними сама.

— Нет уж, — я покачала головой. — Вместе пойдём, не нравится мне всё это.

Мы вылезли из вездехода и направились в ту сторону, куда вчера ушёл Гамадрил. Утренние сумерки были густыми, как кисель, и неказистые здания деревушки казались мёртвыми. Какое-то звериное чутье, не раз выручавшее меня в серьезных передрягах, едва не подвывало, чуя опасность.

— Смотри в оба, — бросила я. — Похоже, что у нас проблемы.

Волчара высокомерно фыркнул:

— От кого? От этого стада овец? Да мы их…

Он не успел закончить фразы. Грудь Волчары насквозь пронзило копье.

В такие моменты я никогда не думаю — отточенные рефлексы делают все за меня. Тело Волчары еще не коснулось земли, а я уже упала на колено, и пистолеты будто сами прыгнули мне в руки. Я целила прямо в лицо несущегося на меня человека, пальцы на курках уже дрогнули… Но в последний миг, когда он уже прыгнул, я отшатнулась в сторону и коротко ударила его рукояткой в висок. Он рухнул рядом со мной.

Я не сразу осознала, что удержало меня от убийства. Только позже поняла — я узнала нападавшего. Это был тот самый темноглазый парень из дома на отшибе.

Я бессильно опустилась на землю. Да-а, беспомощные овцы, придурки, не умеющие убивать! Гамадрил, Псих и Волчара — все мертвы.

А я теперь привязана к этой убогой планете — крепче, чем любыми веревками. Я не смогу управлять кораблем одна, я не смогу улететь, для этого мне нужен хотя бы еще один человек.

Вот тебе и семьсот тысяч, и операция, и новая жизнь.

На меня навалилась страшная усталость. А потом скрутила головная боль — куда сильнее обычного.

Боль — это хорошо. Она не дает думать.