Степан Алексеевич Киселев, последний, как уже заметил, Маршал Советского Союза, встретил меня на пороге своей квартиры так, будто давно дожидался моего прихода. Взглянув на его лицо, я понял, что Анастасия Дмитриевна была права. Пусть меня уволят, если сегодня вечером он не дрался.

Нет, конечно, нельзя сказать, что дверь его квартиры была так уж гостеприимно распахнута передо мной. Но она отворилась буквально через десятую долю секунды после того, как я нажал кнопку звонка. И красное, возбужденное, в капельках пота лицо нависло надо мной.

Я не отшатнулся: что я, возбужденных физиономий никогда не видел?

— Здравствуйте, — сказал я максимально приветливо.

Выражение лица не изменилось.

— Что надо? — отрывисто спросил Киселев.

— Можно войти? — поинтересовался я.

— Кто вы? — Он не спускал с меня настороженного взгляда.

Я снова вспомнил о своем удостоверении и, выругавшись про себя, сказал:

— Степан Алексеевич! — И подумал: сейчас ты забудешь про все документы мира, старый козел! — Михаил Александрович Смирнов попросил меня передать вам привет.

Я все еще мысленно аплодировал самому себе, восхищенный собственной сообразительностью, когда вдруг понял, что моя сверхкаверзная тирада произвела на хозяина вовсе не то впечатление, на которое я рассчитывал.

Он не вздрогнул, не закрыл лицо руками, не упал на колени и не зарыдал. Он отошел в сторону, разрешая мне войти в квартиру, и проворчал, как мне показалось, с заметным облегчением в голосе:

— Опомнился, старая калоша. Всегда так: сначала хочет по мозгам получить и только потом начинает соображать. Но сегодня я больше к нему не пойду.

Мне стало совсем интересно. Если он притворяется, то театр в его лице потерял очень много. Бездарных маршалов у нас — пруд пруди, а вот хороших актеров остается все меньше и меньше. Я так думаю.