– Ну тогда все зависит от процентного содержания, – и затем ушел, весело хохоча. Когда он вернулся и сел за стол, то с улыбкой взглянул на вытянутое лицо Скелдера.

– Передай соль, пожалуйста, – попросил он. – Да не рассыпь.

И тут же захохотал, когда Скелдер все же рассыпал ее:

– А вот и Иуда!

Лицо монаха вспыхнуло, и он рявкнул:

– С таким поведением, мистер Кэрмоди, я очень сомневаюсь, что ты переживешь эту Ночь.

– Побеспокойтесь о себе, – ответил Кэрмоди. – А я намереваюсь подыскать себе хорошенькую девочку и полностью сосредоточиться на ней. Я даже не замечу, как пролетят эти семь дней. Советую то же сделать и тебе, приор.

Скелдер поджал и без того узкие губы. Его физиономия была прямо-таки создана, чтобы выражать негодование – многочисленные морщины на лбу и щеках, костлявые челюсти, длинный мясистый нос олицетворяли сейчас грозного судию. На нем как бы отпечатались пальцы Создателя, слепившего это лицо и, не разгладив, бросившего в печь для обжига.

Сейчас оно покраснело, проявляя признаки человеческого естества. Светлые серо-голубые глаза горели огнем из-под золотистых бровей.

И тут заговорил отец Раллукс, и голос его прозвучал, как холодный душ.

– Гнев не относится к числу наших добродетелей.

Страшным человеком был этот священник. Нос-пуговка, широкие пухлые губы, большие уши, рыжая шевелюра – эдакий добродушный ирландец. Однако, из широких плеч вырастала толстая, перевитая мышцами шея, а могучие руки заканчивались сильными цепкими кистями. Из-под длинных женских ресниц честно и открыто на собеседников смотрели большие влажные глаза, но при этом по их спинам бегали мурашки и возникало ощущение опасности.

Кэрмоди всегда удивлялся, как этот монах стал партнером Скелдера. Он не пользовался такой известностью, как последний, но имел известный авторитет среди антропологов. В их предприятии они выполняли разные функции и старшим считался Скелдер.