Я с горечью посмеялся над собой: драконы не жалеют ни себя, ни друзей и сородичей, и как раз таки все мои переживания по врагу выглядят до нельзя глупыми. Все они таковы, и жалеть их не стоит!

И все же я еще переживал последний взгляд Шторма. Я знал: жизнь — это товар. Мы все тащимся к своему концу, и прикидываем, как бы продать себя по дороже, прикрываясь красивыми условностями: кому-то нужна власть, кому-то богатство, кому-то просто уют и удобство, кто-то жаждет любви к себе… Какая разница, ведь мы готовы платить за это!

И смерть это товар — мне ли не знать этого?! Свою жизнь я уже продал однажды, включив в контракт и костлявую подружку — свою и чужую…

И я не понимал этого взгляда умирающего дракона — какая разница от чьей руки пасть: мерзавца или святого? В чем он успел увидеть здесь достоинство и какой смысл найти? И почему я его не вижу?

Больше всего мне хотелось завыть в небо — даже не волком, а одичавшей бездомной шавкой…

— Я ухожу, — сказал я Винду.

Тот между делом кивнул:

— Я догоню.

Ну вот и все… Только почему же единственное чего я не чувствую, а должен бы — это облегчение…

* * *

Она была хороша, как распустившийся на рассвете цветок. Не роза — розы слишком пышны и амбициозны. Она спала, напоминая только что раскрывшуюся лилию. Нежную и торжествующую. Непреклонную в своей чистоте, белизна которой оттеняется зеленоватыми нитями, стремящимися из самой глубины корня…

Я мог бы любоваться ею вечность, если бы не знал, как это мало! В созерцании красоты всегда присутствует скорбь, ибо ты знаешь, что все проходит…

Ресницы дрогнули, и я снова оказался посреди поля ирисов…

Дракон был первым, кого Наир увидела по пробуждении. Она едва воспринимала происходящее, когда ее везли сюда. Где-то далеко остались миг позора и отчаяния, караван, торговцы, и почти безразличное ожидание собственной судьбы. Наир знала, что красива, и была достаточно умна, что бы понимать: где бы не родилась женщина — во дворце или лачуге — красота это товар. Вопрос только в цене… так что ее положение не слишком изменилось.