– Поднимайся!

Не дождавшись ответа, бей подхватил бурдюк с айраном и плеснул ей в лицо. Девушка медленно открыла глаза, с недоумением огляделась вокруг и слабым голосом произнесла:

– Где я? Злобно взглянув на мурзу, ногаец торопливо спросил у нее:

– Как тебя звать, помнишь?

– Нет.

Пленница застонала и принялась ожесточенно растирать виски. Бей вопросительно посмотрел на ее подружку.

– Златой кличут, – испуганно сообщила светловолосая красавица. – А меня Лесей.

Саид-Ахмед раздраженно отмахнулся от нее рукой и повернулся к Кель-Селиму. Хищно раздув ноздри птичьего носа, он с едва скрываемой угрозой потребовал:

– Плати! Мурза выкатил в насмешке свои жабьи глаза и презрительно сплюнул:

– Негодный товар подсунуть хочешь? Одна без памяти, а другая калека.

С этими словами он кивнул на Лесю. Смуглая синеглазая девушка , дрожа всем телом, баюкала опухшую руку. Ногаец насупился и нехотя пояснил:

– Мои нукеры перестарались. Ничего страшно – в Кефе любой лекарь вылечит.

– А кто за лечение будет платить? И ханский саудат? Сам заплатишь? Таких денег у Саид-Ахмета не было и, скрепя сердце, он нехотя предложил:

– Триста золотых за обеих.

– Двести пятьдесят, – усмехнулся мурза, внутренне торжествуя. Ногаец был прав: гяурки хороши, и можно было неплохо заработать. Благословенные времена, когда за некоторых невольниц удавалось выручить золото по весу, давно минули, но спрос все рано был велик.

– В китабет какую сумму запишем?

Помимо ханского сбора была еще и пошлина – хумс, шариатский налог с добычи. Его еще называли долей имама, и равнялся он одной пятой от стоимости невольника. Дань брала кафинская таможня.

– Сколько есть, столько и запишем. Я не хочу, чтобы какой-нибудь нечестивый сын осла и верблюдицы донес кадиаскеру, – процедил сквозь зубы ногаец и злорадно посмотрел на мурзу. Ему, потомку славного, но обнищавшего рода, приходилось вести торг, словно купцу-иудею.