Начинается дождь. Я не спеша возвращаюсь в дом. Крупные холодные капли падаютмне на затылок, и меня настигает усталость, внезапная и неодолимая, от которойтрясутся ноги и сбивается дыхание.
Голос уже сказал, что при необходимости мы можем спать. Мы с женщиной идемнаверх и, не раздеваясь, ложимся в одну постель. Нагота разрешена, как и многоедругое, — это мы слышали. Но, лежа рядом с женщиной, я чувствую ее ужас: ведь ягрязный, небритый, весь в ссадинах и саже. Я принимаю решение ограничиться сном.
— Спокойной ночи, — шепчу я.
Она не плачет, но в ее вымученных словах «Спокойной ночи!» я угадываюсдерживаемые слезы. Была ли она в прошлой жизни замужем? Я не заметил на ее рукекольца, однако она похожа на человека, который не мыслит своего существованиябез супружества. Она не спит больше часа, но старается не шевелиться, видно,привыкла к прежней жизни и пытается отыскать хоть какой-то смысл в творящихся сней и вокруг нее непонятных событиях.
Мне жаль ее.
Но сам я, скорее, приветствую перемены. Подо мной мягкая кровать и более илименее чистые простыни. Я тоже не засыпаю, но от удовольствия, а не от тоски: яслушаю, как шлепает по крыше дождь, и вспоминаю свою хижину из ящиков. Умершегопрошлого мне совершенно не жаль.
Поразительно, но во сне я вижу траву.
А еще — питекантропа.
Нет, такое обозначение не годится. Правильнее назвать его «гоминидом». Эта тварьидет под ярким тропическим солнцем по своим нехитрым делам. Насколько я понимаю,это самец. Я гляжу на него в упор, но из будущего, и чувствую, как на менянакатывают волны веселья. Передо мной — предок рода человеческого, голый итрогательный; он не замечает меня, знай себе бредет, удаляясь и исчезая из виду.Я сумел пронзить взором время, ничего не изменив. Разве не умная я обезьяна?