Там на вахте меня, естественно, стали тормозить.

— Я из газеты, с материалом от техреда, к Никите Алексеевичу.

Вохровка немного покумекала и, глядя на мое уверенное улыбчивое лицо, — а я как раз седуксеном зарядился — решила пропустить. Но надо было еще нагло выведать кое-что.

— Где он сидит-то, ваш Лексеич? Я ж впервые.

— Второй этаж, третья дверь налево.

Никита Алексеевич, начальник наборного цеха, весьма удивился моему появлению.

— Но Петрович твердо обещал, что больше никаких изменений.

— А вы будто не знаете — автор Цокотухин такой капризный. Вдруг ему до усрач… позарез понадобилось пару предложений переставить. Он же имеет право сколько-то процентов текста менять своими коррективами, понимаете.

— Да, но после получения гранок. Звякну-ка я Петровичу, побранюсь немножко или предела этому не будет, — решил начальник наборщиков.

Вот так развязка. Куда мне сейчас драпать? Прямо в окно сигануть или мимо вооруженной вохровки проскочить?

Я весь напрягся, как кот, случайно повстречавший бультерьера. Но обошлось.

— Что, Афанасия Петровича опять нет… где вы его прячете?.. да ладно, пустяки…

Никита Алексеевич не стал настаивать на разговоре с Афанасием Петровичем, звякнул в наборный цех и какой-то парень, — замызганный, словно им станок протирали, — провел меня туда. Там я и познакомился с рукописью Цокотухина. Причем сразу наткнулся на знакомый, хотя и искаженный кусок текста.

"…Пустая трата времени — самая страшная из потерь. А ведь святая наша обязанность постоянно раздувать в себе огонек милосердия. Эх, давно я не навещал свою старую учительницу Любовь Матвеевну, которая научила меня говорить и танцевать вальс. Чем же порадовать старушку в это смутное неприкаянное время? Конечно же не заморским токсичным «Сникерсом», а пакетом наших российских пряников.