— А чего вдруг расщедрился? Совесть закушала, Шварц?
— Ошибаешься, меня совесть лишь ласково лижет. Я приторговываю тем, что иначе просто ушло бы ржаветь на какой-нибудь секретный склад. Мне просто надоело слышать вопли: "Культуру обижают, культуре не дают, культура не дает." А чего я буду снабжать финансами какие-нибудь танц-машины, прозываемые балеринами, или горлопанов, известных как оперные певцы. Я лучше на тебя инвестицию сделаю. Авось смутируешь в Пушкина или Толстого Льва… Все, айда заключать договор с твоей типографией, пока я не забыл номер своего счета…
2
Степа тогда еще немного покочевряжился, но все дела мы обстряпали в течение двух часов. А уже через неделю я половину денег перечислил, вторую половину, как нынче водится, собирался пустить по предъявлению сигнального экземпляра.
Я думал, деньков через двадцать позвонит радостный Стив и будет взахлеб щебетать, что держит в руках сигнальный экземпляр своей книжульки, такой пахнущий, такой яркий. Но Неелов не прозвонился. Тогда я, плюнув на солидность, набрал номер этого лоха. Степа откликнулся сопливым скудным голосом.
— Леня, они даже не приступали к работе.
— Но я проверял, проплата произведена, денежки поступили на их счет две недели назад.
— И с моей стороны все тип-топ. Техред из газеты произвел разметку рукописи. Когда я ее притащил, директор типографии кинулся меня поздравлять и чуть ли не обнимать, дескать, наконец, у нас в городе писатель объявился, текст-де немедленно пойдет в горячий набор… А потом началась всякая ерунда, наборщик то болеет, то пьяный лежит, то в декрете, печатная машина то неисправная, то несмазанная. Короче, кто-то меня тормозит, Шварц.