В классе у него был почти что приятель – Энгельсон, у которого он чаще всего списывал, и которого защищал от классной шпаны. Энгельсон умел толково все объяснять: ум у него был такой же юркий, как у Галкина тело. Иногда, чтобы сделать приятное, Галкин говаривал: «Энгельсон, ты совсем не похож на француза». Лицо приятеля становилось пунцовым: мама у него была русская, и он считал себя русским, но из-за фамилии чувствовал себя неуверенно. Он просто излучал неуверенность, и это воспринималось как высшая справедливость. А как же иначе? По-другому и быть не могло.
2.
Это случилось, когда Петя уже был в шестом классе. Мальчишки гоняли консервную банку на замерзшем пруду. Один из них, размахнувшись для удара по «шайбе», случайно попал клюшкой Галкину в нос. Удар был такой силы, что Петя на миг ослеп. А потом предметы вокруг обрели радужные очертания и только время спустя, вернулись к норме. Боль была так сильна, что слезы непрерывно текли вместе с кровью. Посоветовали приложить снег. Он приложил и, закрывая лицо, помчался домой. Было воскресенье, и мать, увидев чудовищно распухший Петин нос, как водится, набросилась с криком: «Что же ты со мной делаешь, Ирод!» Отец остановил ее крик и, взяв за руку, потащил сына в детскую травматологию. Там сделали рентген и успокоили, дескать, кость не нарушена, а хрящ как-нибудь восстановится сам. Со временем хрящ, действительно, восстановился, но именно как-нибудь.
Петя не знал, что такое сыновняя любовь к родителям. Он просто нуждался в них и зависел от них. Мать работала медицинской сестрой, отец был механиком. У них был поздний брак, а Петя был поздним ребенком. Когда они болели, он тревожился, скорее за себя самого, но жалел стариков. Отец был участником войны, имел ранения и часто болел.
На лице Галкина постепенно формировался совершенно чужой ему нос (нельзя сказать, слишком большой, но с какой-то не русской и даже не кавказской горбинкой).