Наши ребята откликнулись на вызов, потому что запахло таким доходом, какой никому и не снился... В общем, троих парней Мертон сильно покалечил, а одного выбросил ударом ноги в десятый ряд трибун, а это далеко - можете на досуге убедиться. И все бы мы ему спустили - и то, что он наших увечил, и что в отеле девчонкам проходу не давал, и что государство наше оскорбил, утираясь после поединков полотенцем цветов национального флага - кто его разберет, может, он не нарочно, какое полотенце привез, тем и утирался... Да только в свободное от тренировок время он заглядывал к боевикам "Черной фаланги" - слышали, должно быть, о нашей единокровной фашистской сволочи, - чтобы поднатаскать их немного. И потому на кимоно у него был вышит черный паук, символ принадлежности к фалангистам. А они в знак признательности громче всех орали на его представлениях. Черный паук на кимоно - вот этого нельзя было прощать. Вы, наверное, не знаете, что здесь вытворяли чернопаучники десять лет назад?..

Только сделать-то мы ничего и не могли. Что тут поделаешь, когда он рельсы пятками гнет?

Как сейчас помню: все стены оклеены портретами Мертона. Круглая белобрысая физиономия, в глазах пустота, свинцовый кулак перед грудью, а на рукаве паук... Идешь по улице и не знаешь, куда глаза деть. Ну, и с расстройства прибредешь, естественно, в забегаловку. Есть у нас особая таксистская пивнушка, называется "Багажник". Между нами, понятно, а на вывеске-то там совсем другое написано... И было это в субботу, сидели мы, все старые дружки, вместе в армии гудели, вместе баранку вертим столько лет - хлестали пиво, и ни о чем не хотелось говорить, до того на душе было гнусно. Через каких-то три дня Мертон уезжал - кажется, в Катманду, и нечем было ему заплатить за надругательство. Чего мы только не придумывали: и в правительство петицию написать, и сообща рыло ему начистить... Но мелким все это казалось, недостойным. Вот кабы на арене сбить с него спесь!

А хозяин забегаловки, по прозвищу Фужер, тоже свой парень, ходил за стойкой, сопел и таскал себя за усы. Все вместе это говорило, что он принимает нашу общую беду близко к сердцу, что вертится у него на языке кое-что, да сказать никак не решится. Я и подкатил к нему, будто за дозой пива, тихонько взял за лацкан и спросил вполголоса: