Однако сегодня утром…

Диссонансы точно не были его виной. Мистер Моффат редко ошибался. Клавиши сопротивлялись, дергались от его прикосновений, словно живые, — или же это все его воображение? Аккорды бледнели до бесцветных октав, а спустя миг наполнялись звуком — разве это его вина? Старик сидел окаменев, прислушиваясь к неровному музыкальному гулу в воздухе. Когда совместное чтение закончилась и он снова включил орган, тот как будто стал навязывать ему свою волю.

Мистер Моффат повернулся, чтобы сказать что-то кузену.

Неожиданно стрелка еще одного прибора прыгнула с mezzo на forte, и громкость увеличилась. Старик почувствовал, как сводит мышцы живота. Бледные руки отпрянули от клавиш, и на секунду осталось только приглушенное шарканье служек и звук падающих в корзинки монет.

Затем руки Моффата вернулись на клавиатуру, и сбор пожертвований снова был приглушен и облагорожен. Старик заметил, как лица прихожан с любопытством поднимались кверху, и он страдальчески поджал губы.

— Послушай, — сказал Уэндалл, когда сбор пожертвований подошел к концу, — а откуда ты знаешь, что это не ты?

— Потому что это не я, — прошептал в ответ старик. — Это он.

— Безумие какое-то, — отозвался Уэндалл. — Но если бы тебя здесь не было, он был бы просто хитроумной, но мертвой конструкцией.

— Нет, — покачал головой Моффат, — нет. Он гораздо больше.

— Послушай, — сказал Уэндалл, — ты говорил, тебя беспокоит то, что от него хотят избавиться.

Старик что-то проворчал.

— Так вот, — продолжал Уэндалл, — мне кажется, ты делаешь все это сам, но бессознательно.

Старик задумался над этим. Конечно, орган просто инструмент, он это знает. И звуками управляют его собственные руки и ноги. Без них орган был бы, как сказал Уэндалл, просто хитроумной конструкцией. Трубы, рычаги, неподвижные ряды клавиш, кнопки, педали и сжатый воздух.

— Ну, что скажешь? — спросил Уэндалл.