Глаза ее говорили: "Входи же, входи! А то старички разболтались - их не остановишь!". Толкая перед собою столик, Винерт "уплывала" в аптеку. Леопольд передал Ивану халат и, ослепив улыбкой, махнул от порога рукой. Жемайтис сутулился в кресле, уставившись в точку. Маша сказала: "Ну сядь, сядь сюда и дай руку, - Конин сел на край ложа у изголовья. Она приняла его руку. Его вновь обожгло. Уже не так сильно, но явственно. Щеки ее розовели. Голос окреп: - Мне морочили голову, будто ты не нашелся... - он промолчал. - Я сама виновата. - продолжала она. Бывает один человек притаится в другом... А вырвать одного из другого - то же, что жало у пчелки... Пчела - это я. Пожужжу, покричу, забьюсь в пыльный угол... и нет меня больше. Забудет ветер, как я играла, буравила и щекотала его... А останется только боль, причиненная жалом... Я тебя понимаю: Как жить, если каждый твой шаг - это гибель какой-нибудь пчелки... Похоже на бред? Я боюсь, что тебе со мной скучно. Боюсь, ты уйдешь... В эту руку готова вцепиться зубами. Пожалуйста, не оставляй меня, Ваня! - Она повернулась к Жемайтису: - Что же я с тобой делаю, Эдик!? Но разве я виновата, что счастлива? Ты же видишь, какая рука у него! Я свернусь в ней калачиком! Мальчик мой, не хотела тебе делать больно. Но он всегда был со мной... А ты прилетел и прижался пушистым зверьком. И пока мы с тобой были вместе, ты сам стал немного похож на него... Но мысли о нем, одна только мысль, все меняет: он - чудо! Возможно, излишне сентиментальное чудо... Иначе, как же ему пришло в голову снова оставить меня? Эдик, прости: без него мне не жить. Вот такая беда... А теперь хочу спать... Боже, как же я с вами устала" - Маша прикрыла глаза. Время от времени Эдуард вскидывал голову, точно желая что-то сказать, но только глотал слюну. А Конин со стороны представлял себя толстым божком, торчащим над простынями. Шрам за ухом наливался кровью: рядом молча страдал человек, по его, Ивана, вине. Он вдруг ощутил дрожь. Холод спускался по руке вниз к Машиной ладони.