Так мы и разошлись по своим углам — в куда большем смятении, чем до этого. Полагаю, никто не спал той ночью — размышлял, что делать. Наверное, готовился про себя к визиту в центр утилизации.

За себя точно могу сказать — я готовился. Вернулся с работы очень ранним утром и решил, что непременно пойду — прямо сейчас, пока кто-нибудь другой не собрался. Мне-то должны дать все десять — я ведь несовершеннолетний. А вот дяде Коле вполне могут выделить всего год. Скажут, что раз ему за сорок, то и нечего на него тратиться. С них станется.

…Я не успел.

На кухне плакала Астра — навзрыд. У меня сердце ушло в пятки — я сразу понял, что случилось что-то страшное. Подошел к ней тихонько. Помялся. Уже собрался было спросить, что случилось, и тут увидел, что на столе перед ней лежал пухлый конверт, из которого выглядывали уголки банковских чеков, и жизнекарта. С фотографией ее отца. И остатка на ней значилось всего два дня.

Павел Семенович, Павел Семенович… Он ведь сильно, очень сильно переживал, что ничем не может помочь дочке, что только отягощает ей жизнь. Что он совсем бесполезен. У Астры, когда она слышала такие слова, на глаза наворачивались слезы. Она обнимала отца и говорила:

— Ну что ты такое выдумал? Какая обуза? Ты ж мой папка. Единственный родной человек. Я же тебя так люблю!

Эх, Павел Семенович…

…Мысль о том, что уже ничего нельзя изменить, просто оглушила меня. Я подошел к Астре, помедлил немножко, а потом наклонился и обнял ее. Она долго еще плакала, а я гладил ее по волосам, смотрел на мигающую желтыми цифрами жизнекарту и думал, как это нелепо, что у маленького пластикового прямоугольника столько власти над человеческой жизнью.