Расталкивая людей, он торопливо продвигался вдоль белой полосы к синей стрелке - проходу в наружный ряд. Несколько раз он порывался пересечь белую полосу, не дожидаясь указателя поворота, но действие это, наскоро выполненное мысленно, немедленно вызывало в нем протест.

- Ты хорошо воспитан, - объяснял он себе спокойно, - ты чересчур хорошо воспитан и вышколен.

Выйдя в наружный ряд, он метров уже через пятьшесть замедлил шаг - теперь встречный поток был во внутреннем ряду, и люди из этого ряда, который он только что оставил, казалось ему, не совсем такие, как те, что идут с ним в одном направлении.

Потом он увидел девушку в белом - белый джемпер, белая юбка, белые туфли. Зеленые глаза смотрели на него в упор, но едва он сообразил, что они смотрят именно на него, глаза уже исчезли.

- Ерунда, - втолковывал он себе, торопливо продвигаясь вдоль белой полосы к красной стрелке, проходу во внутренний ряд. - Ерунда, беличье колесо.

Но остановиться он не мог.

Во внутреннем ряду он метров уже через пять-шесть замедлил шаг, и теперь ему не приходилось расталкивать людей, чтобы продвигаться вперед. А потом, метров еще через пять-шесть, он опять замедлил шаг - теперь уже людям приходилось подталкивать его, чтобы не нарушался общий ритм.

Толчков было много, чересчур много, и он воспринимал их как назойливое, бестолковое тормошение, укрытия от которого нет. Он уже не сопротивлялся толпе, он двигался в одном с ней направлении, спускаясь в километровые подземные переходы, всходя на горбатые, в полкилометра длиной, путепроводы и опять ныряя под землю, куда его и тех, что были рядом с ним, забрасывали эскалаторы.

У площади Луны, выбравшись на поверхность, он двинулся к центру - трехсотметровому обелиску. Обелиск был увенчан шестиугольной площадкой для обзора города, которую называли просто панорамой. На панораму посетителей подымали лифты скоростные и обыкновенные. Обыкновенные для тех, кто страдал вестибулярными расстройствами.