- Глупо, очень глупо, - донеслось извне, - ты отлично знаешь, что здешние прутья вдесятеро прочнее стальных. Зачем же обманывать себя! Ты обманываешь себя, а самообман - это малодушие.

- Нет, - возразил он, - не малодушие, а отчаяние.

- У тебя нет отчаяния, - откликнулось извне, - потому что ты наверняка знаешь: прутья не поддадутся. А внизу, где машины, электрические провода, газ...

- Хорошо, - ответил он, - я спущусь вниз.

Через минуту он вышел на площадь Луны. Прохожие толкали его, стоящего посреди перехода, и, подчиняясь этим толчкам, он поворачивался то налево, то направо.

- В конце концов, - донеслось извне, - это безразлично, какому направлению ты отдашь предпочтение, потому что твоя дорога - кольцо. Вернись домой. Дом - это всегда дом.

Он вернулся домой. В передней горел свет. Он выключил лампы: яркий свет был ему неприятен. У него появилось ощущение, что в квартире кто-то прячется. Это был явный вздор прятаться в его квартире некому и незачем, но он осмотрел спальню, кабинет и телевизионную. Потом вспомнил про кухню, уборную и ванную.

Нигде никого не было.

Кто-то зовет меня, шепчет уныло,

Кто-то вошел... моя келья пуста.

Нет никого - это полночь пробило.

О, одиночество! О, нищета!

Он рассмеялся: келья! Девятнадцатому веку для одиночества нужна была келья, а иначе, без кельи, какое же одиночество!

На площадке, этажом выше, хлопнули дверью лифта. Секунд десять спустя подъемник натужно загудел. Через полминуты гудение прекратилось и опять хлопнули дверью. За стеной с шумом, который начался гулким выхлопом, что-то понеслось, стремительно, отчаянно, наращивая скорость, вниз. Затем далеко, под землей, тяжело ухнуло.