И все-таки неужели я когда-нибудь так улыбался? И Ульт?

Я не могу тронуться с места, и лишь резкий голос профессора приводит меня в себя.

Черт бы его побрал! Зачем ему вздумалось экспериментировать с ребенком? Мало ему его уранов?

- Отойдите теперь, Чарли, в сторону... вы увидите...

- Да бросьте, Джефф.

Ульт отодвигает меня. Твердо стукнув тростью, он встает на мое место. Вытянув шею, я вижу, как гаснет улыбка ребенка, как останавливаются, испуганно округлившись, глаза. Девочка смотрит на профессора в упор, не мигая, смотрит так, как могут смотреть одни дети, и в этот момент она похожа на маленькую старушку. И я начинаю отодвигаться от Ульта шаг за шагом, потому что мне делается немного не по себе. Я вижу его жизнь, всю от начала до конца, и на эту его жизнь как бы проецируется моя, бесплодная и жалкая, вложенная в железо машин, в кальку чертежей, в расчеты проектов, лишенная добра, и смысла, и самой простой детской улыбки.

Я не выдерживаю, отворачиваюсь, сбегаю с террасы и бросаюсь в чистую, промытую зелень сада.

- Горинг! Подождите! Что с вами?

На следующее утро начинается шторм, сдержанный, настойчивый гул дрожит в жарком плотном воздухе. Все уходят с террасы, кроме нас. У профессора на переносице мелко стекленеет испарина. Он выпивает кофе, отодвигает фарфоровую, насквозь просвечивающую чашку и шире распахивает белую фланелевую куртку.

- Сегодня всю ночь меня мучили кошмары, Чарли, - говорит он неожиданно. - Какое-то дурное предчувствие, тревожит сверхэлемент. Он в специальном сейфе.

- Ключи можно подобрать, Джефф.

- Зачем?

- Зачем? Чем больше дряхлеет человечество, тем нужнее ему сильные ощущения. Вы не замечаете такого парадокса?