Включив интерком, Сантел проронил в микрофон несколько слов хриплым, надтреснутым голосом.

– Капитан, тут что-то не то. Вам бы лучше прийти да посмотреть.

– Я и отсюда прекрасно вижу, – пророкотало в динамике.

– Ну?

– Здесь четыре окна в навигаторской. Как раз чтобы наблюдать. Я увидел.

– И что вы думаете?

– Ничего.

– Потерялись, – бормотал Лаудер. – Сгинули бесследно, будто нас никогда и не существовало. Еще одна строка в списке пропавших кораблей. Память, что блекнет с годами, пока наконец не улетучивается окончательно.

– Из ничего можно получить только ничего, – сказал капитан Вандервеен. – Кто это там бредит?

– Лаудер.

– А кто еще может быть? – прокричал Лаудер в динамик. – Здесь только мы трое, и больше – никого. Плечом к плечу – и в кошмарном одиночестве. Всего – трое. Вы, я и Сантел.

– Как же трое могут быть в одиночестве? – спокойно спросил Вандервеен. – Одиноким может быть только один мужчина или женщина, один ребенок, в конце концов.

– Женщин мы теперь вообще больше никогда не увидим. – Костяшки пальцев на судорожно сжатых кулаках Лаудера побелели. – И насчет детей – тоже… никогда не узнаем, что это такое.

– Полегче, – посоветовал Сантел, глянув на него.

– Еще осталась четверть тралианского энергосплава во втором двигателе, – донесся командирский бас Вандервеена. – Дадим двойной толчок. Через минуту буду у вас.

Лаудер тяжело дышал. Через некоторое время он произнес:

– Прости, Сантел.

– Все в порядке.

– Мне что-то не по себе.

– Понимаю.

– Ты не понимаешь. – Он поднял левую руку и продемонстрировал перстень с печаткой. – Она подарила мне его два месяца назад. Я преподнес ей закаленные опалы с Проциона Семь. Мы собирались пожениться – в самом скором времени. Этот рейс должен был стать для меня последним.

– Вот как! – Брови Сантел а чуть приподнялись.

– И он станет моим последним рейсом.