Густая, тягучая варварская речь зазвучала в комнате, где и без того было душно. На своем варварском наречии молодой собеседник Евсевия говорил точно другим голосом, более низким. И чем дольше он говорил, тем благозвучнее становилась в ушах Евсевия готская речь. А ведь не далее как несколько часов назад он полагал ее пригодной лишь для солдатской брани да бесконечных торгов в пограничных городках.

Наконец толмач замолчал. Евсевий тотчас открыл глаза.

– Что читал?

– От Матфея, шестая глава.

– Я так и думал. Повтори еще раз, хочу запомнить. «Отче наш» повтори.

Чтец послушно начал:

– «Atta unsar…»

С его голоса старый римский аристократ начал заучивать, неуклюже произнося слова чужого языка. Наконец, оставили это занятие – для него, Евсевия, увлекательное, для толмача же утомительное.

Засмеялся старик, закашлялся и сказал наконец:

– А я-то, старый дурак, думал, из готского не стоит запоминать ни слова, раз на нем говорят только о войне и торговле. Но ты говоришь на этом языке о Боге, и у тебя это получается. Иди, я буду спать.

Он благословил варвара, и тот вышел.

Тогда второй, что был с Евсевием, подошел ближе. Как и было заранее решено между ним и Евсевием, он не принимал участия в разговоре – только наблюдал и слушал.

Евсевий все глядел на занавес, за которым скрылся готский толмач.

– Как, он сказал, его зовут? – спросил Евсевий у Демофила.

Толмач не называл своего имени, но Демофил его знал и ответил:

– Ульфила.

– Что это по-ихнему означает? – Евсевий сдвинул брови, припоминая. – «Волк»?

Демофил покачал головой.

– «Волчонок», – поправил он Евсевия.

Тащит свои воды мутный Оронт, волну за волной, мимо прочных стен, окружающих городские кварталы, мимо белокаменных домов – на диво мало в Антиохии строений из кирпича-сырца, к каким Ульфила привык у себя на родине. Ослепительной белизной сверкает Антиохия, резиденция имперского наместника Сирии. И даже грязи, которой здесь едва не по колено, не замарать этой выжженной солнцем белизны.