***
На следующий день, перед репетицией, - тогда, в Боулдер-Сити, - ко мне подходит этот самый Криспин и начинает говорить, будто слова у меня изо рта вынимает. Я сидел на веранде и думал насчет луны прошлым вечером и о том, что там было при луне. О Латче - что парню все само в руки валится так, что ему не надо ни на что решаться. Значит, Криспин уселся рядом и спрашивает:
- Флук, ты хоть раз видел, чтобы Латч не мог на что-то решиться?
- Братишка, - сказал я, и он понял, что это значит "нет".
Посмотрел на свой большой палец, отогнул его и добавил:
- Лабух получает все, что захочет, ни о чем не прося. И в мыслях не держит, чтобы попросить.
- Чистая правда, - сказал я. Мне не особо хотелось разговаривать.
- Он этого заслуживает. Что меня радует. Заметно, - подумал я и ответил:
- Меня тоже радует. - Ни черта меня это не радовало. - Так о чем идет толковище, Крисп?
Он долго молчал, потом проблеял:
- Ну, он меня кое о чем спрашивал. И был совсем.., совсем.., э-э.., похож на провинциала в роскошной гостинице - расшаркивался и краснел.
- Ла-атч? - спросил я. Латч всегда изображал из себя облачко, парил, как перышко. - В чем дело?
- Это насчет Фоун, - сказал Криспин. Я ощутил в животе штуковину размером и весом с бильярдный шар.
- Что насчет Фоун?
- Он хотел узнать, что скажут музыканты, если они с Фоун поженятся.
- И что ты ему ответил?
- А что я мог ответить? Я сказал, это будет замечательно. Что ничего не изменится. Может, будет даже к лучшему.
- К лучшему, - повторил я. - А как же. Совсем будет хорошо. Если до нее нельзя дотянуться, так можно было хоть помечтать. Можно было мечтать, что вдруг все изменится. Латч и Фоун... Это у них не дурачество, нет... Поженятся по всем правилам.