— Скажи, старик, — слова мои плывут по воздуху, как кольца табачного дыма, — почему ты никогда не просишь избавить тебя от дурных воспоминаний? Почему не зажигаешь лампу в своем окне?

Прячет глаза фонарщик, смотрит куда-то вбок.

— Потому что я всегда иду впереди вас, мессир, — кривая улыбка появляется на его тонких губах. — Потому что работа моя — зажигать фонари на вашем пути, а не у себя дома.

— Не уходи от ответа, старик! — раздражение делает мой голос хриплым. — Почему ты не хочешь избавиться от боли разочарований и потерь?

— Потому что боль дана мне Богом.

— Дана Богом?.. — удивляюсь я. — Зачем?

— Боль предупреждает об опасности, мессир. Несколько секунд я размышляю.

— Ты говоришь 6 физической боли, старик, — говорю я наконец. — О какой опасности предупреждает боль, жгущая сердце отца после смерти дочери?.. Что случится плохого, если муж забудет вкрадчивые объятия сбежавшей от него жены?..

Фонарщик поднимает взгляд, дерзко смотрит мне в глаза.

— Можно ли стать счастливее, забыв умерших родителей и погибшего ребенка?.. — парирует он вопросом вопрос. — Можно ли стать мудрее, забыв о предателе-друге и изменнице-жене?.. Можно ли остаться великодушным, стерев из памяти причиненные тебе унижения?..

— При чем здесь унижения? — с нарастающей злостью говорю я. — То, что я делаю для граждан этого города, сродни услугам врача. И если, удаляя опухоль, ему приходится вырезать пораженный орган целиком — это всего лишь печальная необходимость… Забирая плохие воспоминания, я делаю людей счастливее!

— Вы делаете их слабее, мессир! — забывшись, фонарщик возвышает голос. — Даже сталь, наитвердейший металл, надо закалять, не то что людей… а то вырастут детьми — инфантильными, эгоистичными. Состарятся и умрут детьми.

— Закалять людей?.. — я пытаюсь рассмеяться, но издевательский хохот застревает в горле колючим хрипом. — Ты посоветуй это акушеру, дающему роженице веселящий газ… ведь он — как и я — дарует страждущим целительное забвение!