- Идея, тема, сюжет, - напомнила мне невидимая секретарша, как будто по моему поведению ей не стало ясно, что в голове у меня нет ни темы, ни идеи, ни сюжета - ничего, кроме голой и по-детски преданной любви к сказкам. И не просто любви, а какого-то бесконечного преклонения перед ее непреходящей красотой и мудростью, и не на последнем месте - тоскливого понимания, что как для писателя они остаются для меня недостижимыми.

Действительно: что толку досадовать на компьютер, я мог бы и до завтра нести беспомощную чушь, поскольку не отношусь к тем авторам, кому и сказка по колено и кто не прочь пройтись по ней грязными сапогами. Сказка требует чистоты и веры в красоту, хотя красота все еще не спешит спасать мир, как на это рассчитывал коллега Достоевский.

Любить сказки можно и с отчаяния, но с отчаяния нельзя писать сказки.

Идея, тема, сюжет... Моя голова до отказа набита живыми воспоминаниями о сказках детства, кажется, что в эти великолепные джунгли просто не втолкнуть еще одну сказку. Добро и зло, - печально говорю я скорее себе, чем компьютеру,-постоянно борются друг с другом, постоянно рубят друг другу головы, а на месте отрубленных голов постоянно вырастают новые, и этому, наверное, не будет ни конца ни края. В сказках, разумеется. Потому что в жизни, пожалуй, всё обстоит не совсем так, моя дорогая или мой дорогой (интересно, как в конце концов к тебе обращаться?). В причудливой сказке, называемой жизнью, добро и зло как нельзя лучше уживаются друг с другом, как говорят философы, находят разумный, а иногда и не столь уж разумный компромисс. Садясь писать сказку о жизни, нужно помнить о том, что из этого может получиться что-то совершенно неожиданное.

Все же не будем путать, Змей-Горыныч - это Змей-Горыныч, он всегда плохой, а Иванушка-дурачок на самом деле умница и добряк, сражаются же в сказках всегда или за богатства, или за женщин. Я о другом думаю - почему это народ, создавший диалектический образ Иванушки-дурачка, легко превращавшегося в умника, отнял у Змея-Горыныча право на такие перевоплощения? Если у кого-то несколько голов, разве нельзя допустить, что хоть одна окажется порядочной?