Поднялся ужасный шум. Все заорали, повскакивали с мест. Ружена тоже вскочила, сама себе удивляясь. Она кричала, махала руками и топала ногами. Кто-то рядом с ней вопил, сложив ладони рупором:

— Неправда! Неправда! Чехи считают, что дело в радиации. Ра-ди-а-ци-я! Радиация!

Ермолов исчез, за столом остался только смуглый парень, в страшном возбуждении размахивающий руками. Крик усилился. Никто никого не слушал, каждый старался заглушить соседа. Ружена видела вытаращенные глаза докторов наук, профессоров, кандидатов, лаборантов — почтенных старцев и безусой молодежи. Она тоже размахивала руками, кричала и с испугом думала: "Что это, что же это такое? Что происходит?.."

Всеобщее возбуждение достигло предела. Выкрики слились в протяжный вой. Двери зала то и дело приоткрывались, в них возникали испуганняе лица и тотчас, втянутые неведомой силой в беснующуюся толпу, становились такими же яростными, как и у всех остальных.

Ружена постепенно перестала различать лица окружающих ее людей. Они так тряслись и дрожали, что превратились в зыбкую, трепещущую пленку. Стало очень светло, словно в помещение вкатилось солнце. Стена, потолок, кресла, люди — все исчезло. Яркий свет слепил глаза. Ружена ощутила бешеный, неукротимый прилив ярости. Нужно было что-то рвать. Ее пальцы, сведенные судорогой, тянулись в искрящуюся завесу перед глазами. Там они встречали такие же жаждущие пальцы других людей. Ружена в испуге отдергивала руки.

В этот день Карабичев только приехал в Москву со своей женой Марией-Дитти Браун и поэтому пришел в институт позже обычного. Ему сказали, что все ведущие научные работники на заседании комитета. Карабичев поднялся на третий этаж, где располагался конференц-зал института, и увидел, что опоздал. Из широко распахнутых дверей выходили последние сотрудники. Мимо него, не остановившись, быстро прошел Ермолов, сделав рукой приветственный жест. Мелкими озабоченными шажками просеменил Иван Павлович. Карабичев задержал Ружену, которая норовила проскочить незамеченной.