И вдруг он увидел Карабичева. Холодный, спокойный, красивый, он не шел, а шествовал среди возбужденных, предвкушавших удовольствие людей, и Арефьев подумал: "Вот кому хорошо. У него по крайней мере все ясно…" И неожиданно для себя окликнул Карабичева. Они постояли, помолчали, потому что говорить фактически было не о чем. Карабичев сказал: "У меня умерла мать". Сергей посмотрел на него. Карабичев смотрел поверх голов вдаль, туда, где гирлянды огней сплетались в елочную карусель. Внезапно Сергей услышал крик. Человек кричал пронзительно громко, но голос его несся над городом, никем не услышанный. Люди входили и выходили, обменивались шутками, торопливыми репликами, подметки шаркали о шершавый асфальт, тонкие каблучки выбивали извечно кокетливую дробь^ пепел сигареты падал вниз серыми снежинками… А крик несся над городом неуслышанный.

"Вот оно, одиночество. Одиночество горя. Я знаю, как ты одинок, друг. Ты можешь солгать кому угодно, но только не мне. Я слышу твой крик, я вижу невидимые слезы на твоих щеках. Твои руки хватают воздух, мнут его, сжимают, пытаясь удержать невозвратно утерянное.

Я сочувствую тебе, я понимаю твою беду.

Я хотел бы помочь тебе, понять все твои муки… Но как это сделать?

В этом лице нет ни кровинки. Взгляд сухих глаз стеклянно спокоен.

Твоя боль однообразна и тяжела. Ты переживаешь утрату и чего-то ждешь.

Я сочувствую, я понимаю…

Нет! Тысячу раз нет! Не верь мне, друг. Я не понимаю. Я слышу, вижу, шэ не понимаю. Для того чтобы понять тебя, я должен стать тобой, но между нами природа испокон веков прорыла ров. Никто еще не перешагнул через него.

Поэтому твоя боль — это еще не моя боль. Да, я слышу крик, идущий изо рта, но могу лишь догадываться о том, что ты переживаешь.

Твоя боль в сердце, в мышцах, в каждом твоем вдохе и выдохе.