Он расстегнул ремни, которыми я был привязан к кушетке.

— Когда почувствуете, что готовы, можете сесть.

Я поднял руку, поднес к глазам, осторожно сжал пальцы в кулак, разогнул по одному. Что-то определенно было не так. Движения — плавные и естественные, без дрожи и судорожных подергиваний, как это обычно происходит в первые минуты, пока мозг приспосабливается к контролю за новым телом. Я снова согнул руку и машинально поскреб там, где чесалось. Неприятные ощущения сразу прекратились: я нашел «критическое место» с первой попытки.

Мне стало не по себе. И хотя вскакивать так рано — совсем уж глупая затея, все же не мешает узнать, что, в конце концов, происходит.

Я опасливо приподнялся на локте, потом свесил ноги на пол, искоса наблюдая за уравнивателем.

— Надо же, как вы быстро адаптируетесь, — заметил он. — Я просто поражаюсь, до чего лабильны спортсмены.

— Это все тренировки, — промямлил я. — Они учат слушать свое тело. Но…

Я осекся. Едва не выпалил: «Но не до такой же степени».

Это еще зачем? Откровенничать с ним?

Пытаясь двигаться заученной походкой (но вместо этого скользя с неописуемой легкостью), я приблизился к зеркалу, занимавшему целую стену.

— Хочу посмотреть, как я буду выглядеть весь этот год.

Фигура в зеркале была высокой, тонкой, я бы сказал, скелетообразной: типичный бегун на длинные дистанции. На нее уже успели напялить красно-белый спортивный костюм, и, к счастью, новое тело ничуть не напоминало предыдущее. Уравниватель оказался прав: перенос разума прошел успешно.

И все же что-то было неладно. Координация возвратилась чересчур быстро. Я чувствовал себя так, словно пробыл в этом теле не один день. Более того, оно выглядело знакомым. Хотя последние достижения в уравнивании сделали легкую атлетику безумно популярной — сущий рай для спортсменов, в котором большинство забегов кончается рывками перед финишем, — в мире всего несколько сотен настоящих бегунов, так что всегда есть вероятность узнать свое новое тело. В принципе, такого не должно быть, но, говорят, иногда случается.