Слева, в подсобке, где продолжал надсадно хрипеть патефон, из глубины, как на отчаянный зов безнадежных больных, выбиралась тьма. Вбивая стальные когти в бетон тянула и тянула из вертикальной шахты долгое тело.

— Ещё…ещё…

Кроме слов, которые бесконечными вагонами двигались по рельсам, цепляясь за стыки, не было слышно ничего. Та, что наверняка уже вылезла из шахты, шума не любила.

Время шло. Оставалось молиться о том, чтобы все кончилось быстро. И по возможности тихо, чтобы истовые слова не сбили дыхание. А вдруг? Вдруг все обойдется, и сытая тварь довольствуется теми, кто уже прятаться не мог?

Полчаса назад, выбираясь из ливневки, девушка напоролась на острый обрывок арматуры. Так грамотно напоролась, словно хотела покончить жизнь самоубийством. Кровь из пореза на запястье полилась ручьем, и скольких усилий стоило ее остановить. И вот сейчас карман, в который с таким трудом удалось втиснуть перевязанную левую руку, стал влажным от крови. В правой руке девушка сжимала мокрую от пота рукоять Макарова. Привычная тяжесть не радовала. Наоборот, внушала тревогу. Словно тот единственный шанс из ста девушка уже упустила и пули, выпущенные в тварь, ушли в "молоко".

Мелькали мысли — отрывистые, безликие, как выхваченные иглой патефона слова. Такие же безжалостно сотканные из обрывков, останков чего-то целого. Стоило сосредоточиться, и за ярким фрагментом растворялась суть.

Захлебнувшись последним "ещё", стих патефон.

В наступившей тишине рассыпался на части осторожный шорох. Безбилетником, воровато, прошелестел по углам порыв воздуха. Из подсобки в коллектор упала тень. Огромная, ненасытная, разом поглотившая и грязь, влажно блестевшую на полу, и железные скобы, отливавшие серебром.

Девушка ждала. Тень разрасталась, подбираясь все ближе и ближе.