Умывшись в ушате ледяной воды, стоявшем во дворе, и почистив зубы, от чего они сразу испуганно заныли, мы с Шурой помчались вприпрыжку на камбуз, надеясь убедиться, что вчерашний импровизированный ужин — это всего лишь досадное недоразумение. Нас встретили ласковые улыбки «старожилов», восседавших на скамейках вдоль стола. Всем предложили взяться за руки, чтобы совершить небольшую медитацию перед приемом пищи. Требовалось хорошенько сосредоточиться, почувствовать, так сказать, спинным мозгом рядом сидящего товарища и передать ему тепло своей души по невидимым проводам любви. Не знаю, к кому ушла моя энергия, но в меня явно никто не целился.

Когда процедура группового духовного соития завершилась, взор мой устремился в сторону накрытой поляны, и тихая паника овладела мной. Расставленные для общего пользования пиалы были полны вчерашней белой дряни. Кое-где виднелись тарелки с разложенной на них зеленью, сильно смахивающей на ту, с которой ведут неравную борьбу на своих огородах российские крестьяне, а по всему столу кто-то заботливо разложил ломти блокадного ленинградского хлеба с опилками. Я налил себе в стакан проверенного вчера молока и стал его пить мелкими глотками, пытаясь сообразить, что все это значит, и что ответить первому любопытному на вопрос об отсутствии аппетита. Шурино стандартное «I don’t speak English» тут явно не годилось.

Тем временем поляна быстро пустела. Наблюдая, как наделенные разумом существа с аппетитом уписывают этот силос, я все больше мрачнел, и самые нехорошие подозрения закрадывались в мое сознание. С Шурой, судя по всему, творилось нечто похожее — он меланхолично прихлебывал молоко и двигал желваками.

Наконец, покончив с завтраком, мы снова взялись за руки и совершили очередной намаз. Готов поклясться, что по минимуму тридцать процентов всей доброты и тепла мира в этот момент прошли через нас с Шурой и провалились в некое подобие черной дыры. Мне даже показалось, что в помещении запахло паленой серой.