А потом каждый делает по глоточку, больше в пузырьке, на их счастье, нет. Поттер хмыкает: «И на вкус похоже на микстуру, в детстве такие давали. Смотри, Бродяга, ничего не происходит. Видимо, у змеенышей даже яд просроченный!». Они болтают еще с полчаса, ровно столько нужно для того, чтобы вытяжка начала действовать. Северус видит, как они укладываются спать, а затем летит уже по царству кошмаров Джеймса Поттера. Воистину, прав был Забини, говоря об ужасных видениях. Но ужас у каждого свой. Ужас Джеймса Поттера не имел ни клыков, ни жал, не принимал обличие вампира или приведения. Это было гораздо хуже: первобытный страх, не имеющий четкой формы, просто плотный колыхающийся сгусток, из которого выползают десятки тонких черных отростков с красными глазами на концах, и там, в этой студенистой массе, окруженной темным туманом, находилось что‑то по–настоящему ужасное, то, что нельзя было увидеть, зато можно было прекрасно почувствовать, необъяснимое, и от того еще более страшное. Что‑то, от чего нельзя было убежать, защититься, нельзя было скрыться. Что‑то, что захватывало тебя, засасывало, поглощало, что‑то темное и неимоверно могущественное и вездесущее. То, что поднялось из самых глубин подсознания, нечто древнее, как самые первые инстинкты, сводящее с ума, парализующее волю и завладевающее разумом настолько, что сходишь с ума и уже сам готов броситься туда, где колыхаются тени и раздаются едва слышные голоса, которые то затихают, то вновь зовут окунуться к ним, в этот первобытный мрак, который появился вместе с мирозданием.

Ужас Сириуса Блэка представлял собой огромную черную перекошенную лестницу, по которой он бежит вверх, перепрыгивая через ступеньки, думая одновременно о том, что нужно быть осторожнее, иначе он не выберется отсюда, попросту сломав шею, и о том, что нельзя останавливаться ни на секунду, нельзя замедлять темп и не время сейчас для раздумий и сомнений, потому что тот, кто гонится за ним, дышит в спину, тот, кто желает, чтобы Сириус навсегда остался здесь, ждет, что Сириус даст слабину.