В квартире оказался еще какой-то странного вида пожилой тип в засаленном кожанном фартуке, от которого даже издалека несло красками, кистями и потом. Он оказался приживалом этой самой служанки и маляром, конечно.

Как ни удивительно, решение это оказалось вполне толковым. Уже часа через два и Борсина с Раздвигиным, и Рыжов с обоими своими бойцами вымылись в ванной комнате, какой никто из последних троих в жизни не видел. Воды было много, хотя подогревала их служащая со своим маляром как-то медленно, в баньке бы все получилось быстрее.

И лишь на следующее утро, позавтракав остатками продуктов, которые у них оставались в вещмешках, приказав своим четверым попутчикам никуда из квартиры не выходить, хотя в целесообразности и действенности этого приказа и сам Рыжов изрядно сомневался, он отправился к начальству. Незадолго до этого служащая позволила ему позвонить по телефону, который действительно связал его с приемной в каком-то отделе ВЧК, с каким именно он не вполне понял. Но ему строгим девичьим голосом было приказано явиться немедленно, потому что его будут ожидать.

Он и явился, в небольшой, но вполне удобный на вид, даже немного веселый, особнячек на Сретенке, причем опять пришлось топать на своих двоих от Пятницкой сначала до Лубянки. А уже там он догадался спросить, как пройти по указанному в мандате адресу.

Он не был уверен, что мандат его можно показывать кому угодно, но увидел группу вооруженных ребят с красными бантами на шинелях, и они-то ему подсказали, что «идтить треба тебе, служивый, ко Сретенскому монастырю, и по той же сторонке вулыци, побачишь и допиляешь, куда указано».

Поражаясь разнообразию языков и интонаций Москвы, Рыжов действительно дошел до указанного особняка, вот только сначала пускать его тоже не захотели. Двое светловолосых, не очень даже рослых мужика с винтовками и уже не с бантами на шинелях, а с красными повязками, стоя в дверях, подозрительно его оглядывали с головы до ног и ничего не хотели подсказать.