После чего придвинул к себе конспект и принялся фразу за фразой сокращать Иркины бисерные строчки. Работа мало-помалу затянула его, и Сергей поначалу даже не расслышал хриплый, уже начинающий ломаться Володькин голос:

— Насчет чего он прав?

— Насчет детприемника. Так что в молчанку играешь зря. Я вот на тебя смотрю, — Сергей закрыл тетрадь и уставился на опущенную Володькину макушку, — смотрю я на тебя и думаю: ты хоть разговаривать-то по-нормальному умеешь, или как?

Пацан, прищурившись, поднял взгляд на Сергея.

— Вы что же, думаете, я дебил какой? — спросил он тихо, но в тишине этой Сергей явственно заметил и вызов, и какую-то затаенную тоску.

— Нет, я уж тут на дебилов насмотрелся, — успокоил его Сергей, стараясь говорить как можно небрежнее. — Ты не из их компании. Но, кажется, специально под дурачка косишь. Особенно перед лейтенантом. А зря. Он, Александр Михайлович то есть, мужик порядочный. И таким, как ты, только добра хочет.

— Ага. Все вы всегда добра хотите, — недоверчиво хмыкнул Володька. И Сергей едва сдержался, чтобы не цыкнуть на него. Мол, хвост не дорос еще рассуждать. Потом ему стало стыдно, словно он в чем-то был виноват перед этим оборванным пареньком, словно давно, уже много-много лет как повисло на его тренированной шее борца бетонное кольцо вины. И пускай его не увидеть глазами, не потрогать пальцами, но тяжесть гнет шею к земле. А кто повесил на него этот груз — неизвестно, и уж тем более неясно, как снять.

— Ты мне вон чего только скажи, — миролюбиво протянул Сергей, ответь на один лишь вопрос. Из дому деру дал, или из интерната?

— Из дому, — бесцветным голосом сообщил мальчишка.

Сергей слегка удивился — он не надеялся на скорый ответ и спрашивал лишь для очистки совести.

— И давно ты в бегах?

— Четвертый день уже.

— Ясно… Знаешь, дела от нас никуда не уползут, поэтому давай малость поедим. Сейчас самовар поставлю.