И снова успокоил напарника напитком. Так они ждали, ждали да и запели свою любимую песню, которую сами про себя же и сложили:

То не два сокола на дубу встрепенулися:Два добра молодца изменушку почуяли.Они по градам, по весям похаживают,Воровство да смуту вываживают.Ой, не скроешься, изменушка черная,Ни в чистом поле, ни в густом бору:Зачнут тебя соколы щипать-когтить,К Ефимушке-кату повелят иттить.Возьмет кат Ефимушка ременчат кнут,Ан, глядишь, вот и вся правда тут!Станет государь соколов ласкать-целовать,Ласкать-целовать, приговаривать:«Уж вы, соколы мои, птицы ясные,Высоко вы, соколы, летали, много видели.Велю вам, соколам, по кафтану дать,По кафтану дать, деньгами одарять».

За пением и не заметили, что целовальник трижды чхнул условным чихом. Целовальник чхал-чхал, подскочил к соколам, и, уже не в силах чхать натурально, сказал словами:

— Чхи! Чхи! Чхи!

Соколы снялись и полетели в тайную горенку: один по лестнице, другой черным ходом.

Авдей ворвался первым, изготовился имать и хватать, но хитрый Щур, видно, бросился ему в ноги и уронил, задув при том свечи, а сам бегал поблизости, увертываясь от Мымрина. Авдей ухватил Щура за ноги, стал вязать их узлом. От боли Щур заорал голосом Василия Мымрина.

Прибегал целовальник, зажигал свечи. На полу лежали трое: Авдей, Васька и покойный — по ножу в груди видно — Никифор Дурной. Об него, мертвенького, запнулся Авдей. С горя Авдей стал тихонько биться головой об косяк. Мымрин же не слишком горевал, даже продолжал мурлыкать песню про соколов. Потом, наказав целовальнику молчать, велел унести труп с глаз долой: на гулящем спросу не производили, за недосугом

— Ни Ивашки нету, — сказал Авдей, — никлад не узнали.

Он долго и пристально вглядывался в мелкие глазки неизвестно чему радовавшегося Мымрина, а потом с криком: «У-у-умной!» — кинулся душить сослуживца.



10 из 50